пер], и после эти Земли сокрыты от глаз смертных за гранью тьмы и опасных вод. Недаром Юин говорит, что ему бы не поздоровилось, заметь кто–нибудь из живущих в Валиноре (надо полагать, Валары — Боги), что он показал Аман кому–то из Лежащих Вовне Земель (то есть из мира смертных, Среднеземья), — пусть даже только собаке.

В «Роверандоме» Лежащие Вовне Земли — это в некотором отношении наш с вами мир, со многими реально существующими в нем местностями. Да и сам Роверандом «все–таки был английской собакой»… Но с другой стороны, ведь очевидно, что это не наша Земля: у нее есть края, через которые переливаются водопады, «обрушиваясь прямиком в пространство», и Луна там, когда не висит высоко в небе, проходит под миром.

Когда за прошедшие со дня смерти Толкина двадцать пять лет было опубликовано большинство его произведений, стало очевидно, что так или иначе почти все они взаимосвязаны и что каждое проливает дополнительный свет на остальные. «Роверандом» не исключение — он позволяет увидеть, как уже владевший к тому времени воображением писателя свод легенд влияет на склад, казалось бы, никакого отношения к нему не имеющего рассказа. Кто из читавших «Хоббита» не обратит внимание на аналогии между устрашающим полетом Ровера на спине чайки Мью и полетом Бильбо к гнездовью орлов, между пауками Луны и пауками Мирквуда или на то, что и Великий Белый Дракон Луны, и дракон Смог из Эребора обладают нежным подбрюшием? И еще: как не заметить, что три слегка желчных волшебника из «Роверандома» — Артаксеркс, Псаматос и Человек–на–Луне — каждый по–своему являются предтечами Гэндальфа?

Нам остается сказать только несколько слов о рисунках Толкина. Сам автор не предполагал, что это будут иллюстрации к книжному изданию. Они не едины по стилю или техническим средствам исполнения: два (помещенные в этой книге) выполнены карандашом и чернилами, два — акварелью, а один — главным образом цветными карандашами (эти иллюстрации, к сожалению, не вошли в предлагаемое издание).