— Ты знаешь, кто я такой? — спросил колдун. — Я — Псаматос Псаматидес, глава всех псаматистов! — Он произнес это еще несколько раз, очень гордо и отчетливо, выговаривая каждую букву, и с каждым «Пс» из его носа выдувалось целое облако песку.

Ровер оказался почти погребенным под ним. Пес сидел такой перепуганный и такой несчастный, что песчаному колдуну стало его жалко. Он внезапно перестал смотреть свирепо и рассмеялся:

— Ты очень смешной, малыш! Нет, правда, песик, я не помню, чтобы когда–нибудь видел такую крохотную собачку.

И он снова засмеялся, а затем вдруг посерьезнел.

— Не поругался ли ты в последнее время с кем–нибудь из волшебников? — прищурив один глаз, спросил он почти шепотом. И выглядел он при этом таким дружелюбным и таким знающим, о ком идет речь, что Ровер рассказал ему все. Возможно, в этом и не было необходимости, потому что, как я уже говорил вам, Псаматос, вероятно, и так все знал. Тем не менее Ровер почувствовал себя гораздо лучше, рассказывая свою историю кому–то, кто казался таким понимающим и кто, вне всякого сомнения, обладал бόльшим чувством смысла, чем обыкновенные игрушки.

— Это был волшебник что надо, — сказал колдун, когда Ровер завершил свой рассказ. — Старина Артаксеркс

Тем самым Псаматос дал понять, что отклонился от основной темы.

— Вопрос в том, чем же я сумею тебе помочь?

— Я не знаю, — сказал Ровер.

— Ты, вероятно, хочешь домой? Боюсь, я не могу вернуть тебе твою прежнюю величину — во всяком Случае, не испросив сначала разрешения у Артаксеркса. У меня нет сейчас охоты с ним ругаться. Хотя, думаю, отправить тебя домой я бы мог. В конце концов, Артаксеркс ведь всегда может услать тебя куда–нибудь снова, если ему так уж этого захочется. Впрочем, если он действительно сильно раздражен, то в следующий раз может заслать тебя в какое–нибудь гораздо худшее место, нежели магазин игрушек…

Роверу услышанное совсем не пришлось по вкусу, и пес рискнул сказать, что, если он вернется домой таким маленьким, его, наверное, не признает никто, кроме кота Тинкера, а ему вовсе не хотелось бы, чтобы Тинкер признал его в нынешнем виде.